Изумрудный цвет появился не в небе, а на подоконнике. Лабубу заметил его боковым зрением, когда пытался снять с плиты пригоревшую сковородку. Пятно было густым, матовым, без отблеска, будто кто-то прижал зеленое стекло с другой стороны окна. Он провел пальцем по раме: дерево было теплым, хотя ночь еще не отпустила холод.
Сковородка тихо потрескивала. Запах подгоревшего лука упрямо держался в кухне, смешиваясь с сыростью старых стен. Где-то в шкафу скрипнула полка, сама по себе — такое уже случалось. Лабубу не обратил внимания. Он смотрел на пятно, которое медленно расширялось, словно искало форму.
Когда он поднял голову, стало ясно, что это не отражение. Стекло просто перестало быть границей. Над домом висело небо — низкое, тяжелое, зеленое, как недоваренный компот из крыжовника. Изумрудное небо Лабубу не светилось и не темнело. Оно давило не весом, а присутствием.
Часы на стене остановились между двумя ударами. Стрелка застыла, и тишина стала плотнее. Лабубу вдруг почувствовал, что в доме тепло, слишком тепло для этого времени. Он снял свитер и бросил его на спинку стула, который шатался, потому что под одну ножку был подложен кусок картона.
Он вышел на улицу, не закрывая дверь. Порог был влажным, хотя дождя не было. Босые ступни коснулись земли, мелкие камешки больно впились в кожу, но это ощущение вернуло равновесие. Воздух пах пылью, старым металлом и чем-то сладким, не имеющим источника.
Во дворе стояла курица. Она не двигалась. Ее тень лежала под странным углом, будто свет падал снизу. Лабубу наклонился, коснулся миски с водой. Вода была теплой, как в бане, и гладкой, без единой ряби.
Где-то за забором кто-то кашлянул. Обычный звук, человеческий, но он прошел мимо, не задев ничего. Лабубу не обернулся. Ему не хотелось нарушать этот странный договор с тишиной.
Он знал, что смотреть вверх долго нельзя. У этого знания не было объяснения. Оно сидело в теле, как запрет касаться оголенного провода. Глаза сами скользили вниз, к земле, к знакомым трещинам в бетоне, к сорняку, проросшему между плитами.
Тропинка к пруду выглядела так, будто ее кто-то перестелил. Камешки лежали иначе, чем вчера. Лужа, в которую он всегда наступал, исчезла, зато появилась другая, поменьше, ближе к кустам. Лабубу обошел ее, хотя обычно не обращал внимания.
Изумрудный оттенок касался всего краем, но не окрашивал. Тени были мягкими, размытыми. Тепло не спадало. Он поймал себя на том, что покой приходит легче, чем тревога, и это показалось неправильным.
Пруд встретил запахом тины и старой ржавчины. Вода стояла ровно, словно застыла. Лодка у берега наклонилась, веревка, удерживающая ее, была разлохмачена, волокна липли к пальцам. На дне лодки лежала мокрая тряпка, гайка со стертыми гранями и сломанный гребень. Гребень был знакомым, но воспоминание не приходило.
Лабубу сел на скамейку. Дерево было теплым, шероховатым, с трещиной посередине. В трещине застряла крошка хлеба, и муравьи тянули ее каждый в свою сторону. Они не ссорились. Просто тянули.
WOW:
Он коснулся воды пальцами. Она не разошлась. Кожа покрылась тонкой пленкой, скользкой, теплой. Запах металла стал сильнее. Лабубу вытер руку о штаны, осталось темное пятно.
Ему вспомнилась ночь, которая будто длилась до сих пор. Не событие, а ощущение, что что-то должно было случиться, но прошло мимо. Мысли о том, что произошло тогда, не складывались в слова. Только обрывки, как осколки стекла в кармане.
За спиной хрустнула ветка. Он не обернулся. Где-то совсем рядом прозвучал голос, обрывок фразы, не обращенный к нему:
— Не стой здесь долго.
Слова повисли и исчезли. Лабубу не знал, кто их произнес. Он поднялся, колени тихо щелкнули. Покой начал таять, но не перешел в страх.
На обратном пути тропинка снова изменилась. Лужа вернулась на свое место. Камешки легли знакомо. Курица уже двигалась, клевала землю, будто ничего и не было.
У порога Лабубу остановился. Небо поднялось чуть выше. Зеленый цвет стал светлее, будто кто-то разбавил его водой. Воздух остыл, но тепло не исчезло полностью.
В доме капнул чайник. Один раз. Потом еще. Этот звук был единственным, что держало всё воедино.
Лабубу зашел внутрь и не закрыл дверь. Он не смотрел вверх. Понимание, почему взгляд туда больше не поднимался, пришло без слов. Изумрудное небо осталось снаружи, касаясь порога, но не переходя черту. Он стоял посреди кухни, чувствуя запах подгоревшей еды, тепло пола и тихий скрип полки, которая снова напомнила о себе.
